Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Господин Мани
 
А.Б.ИЕГОШУА
Машаббей-Саде, 31 декабря 1982 года, пятница, семь часов вечера. Беседуют Хагар и Яэль Шило.

Хагар Шило родилась в 1962 году в киббуце Машаббей-Саде, находящемся в тридцати километрах к югу от Беер-Шевы и основанном в 1949 году. Ее родители, Рони и Яэль Шило, попали в киббуц в 1956 году, во время службы в Нахале. Рони Шило погиб на Голанских высотах в Шестидневной войне , в последний день боев. Хагар было тогда пять лет, и потому ей можно вполне поверить, что об отце у нее сохранились воспоминания - хоть и отрывочные, но отчетливые.
Хагар училась в средней школе ближайшего городка, но не получила аттестат зрелости, так как не сдала два выпускных экзамена - английский и историю. В армию пошла в августе 1980 года и почти все время служила в отделе социальной помощи новобранцам на базе десантников южнее Хайфы. Поскольку база находилась далеко от киббуца, то, получая увольнительную в середине недели, Хагар ездила в Тель-Авив и оставалась ночевать у бабушки Наоми, матери отца, к которой была очень привязана. Больше всего она любила расспрашивать Наоми о детстве отца.
Присутствие внучки, приносившей в дом жизнь, было приятно Наоми, и она уговаривала Хагар после демобилизации поступить в Тель-авивский университет. И действительно, закончив службу, последние месяцы которой были весьма неспокойными из-за войны в Ливане, начавшейся в июне 1982, Хагар - несмотря на возражения матери, считавшей, что перед университетом дочь должна хотя бы год поработать, как положено, в киббуце, - убедила общее собрание отпустить ее учиться, тем более, что обучение полностью оплачивалось Министерством обороны, помогавшим детям солдат, погибших на фронте. Хагар подала на кинематографическое отделение факультета искусств Тель-авивского университета, но поскольку у нее не было аттестата, ей предложили проучиться год на подготовительных курсах.
В начале декабря Наоми по настоянию сына, дяди Хагар, Бенциона Шило, ответственного сотрудника израильского консульства в Марселе, поехала к нему в гости, поскольку летом тому пришлось отказаться от отпуска на родине - Ливанская война взвалила на плечи дипломатов массу разъяснительной работы. Наоми не могла отказать единственному сыну - сорокалетнему холостяку, которого все еще надеялась женить. Она всегда считала, что именно в ее присутствии скорее всего завяжется какое-нибудь знакомство, и потому задержалась в Марселе, чтобы побывать (а приеме, устроенном консульством по случаю Нового года.
Хагар, невысокая, быстрая и легкая в движениях, унаследовавшая от покойного отца каштановые волосы, пришла в восторг от мысли, что просторная и красиво убранная квартира бабушки будет полностью в ее распоряжении. Вначале она думала пригласить подругу, с которой познакомилась на подготовительных курсах, - девушку по имени Ирис, - пожить вместе с ней на бабушкиной квартире. Отец Ирис тоже погиб, только на Войне Судного дня, и Ирис на редкость хорошо разбиралась во всех привилегиях, предоставляемых Министерством обороны детям павших. Но, в конце концов, Ирис не переехала, и надо сказать, для Хагар это оказалось к лучшему, потому что в начале декабря на бабушкиной квартире у нее начался роман со студентом-старшекурсником Эфраимом Мани, преподававшим иврит на подготовительных курсах. Роман начался очень бурно, но уже девятого декабря Эфраим ушел в армию, на ежегодные сборы резервистов, и его подразделение перебросили в Ливан, на западный участок, где все еще было неспокойно, несмотря на 'мирный договор', заключенный между Иерусалимом и Бейрутом.
Яэль Шило (в девичестве Кремер) родилась в одном из пригородов Хайфы в 1936 году. Была активным членом молодежного движения 'Маханот олим' и даже работала там инструктором. В 1952 году ее послали на год в киббуц Эйн-Харод, из-за чего она не доучилась и не получила аттестата зрелости. В 1954 году Яэль присоединилась к группе 'Реим', собиравшейся создать новое поселение, и в ее составе проходила подготовку в киббуце Кфар Рош-ха-Никра. В группу, сложившуюся в основном из жителей пригородов Хайфы, вошли также воспитанники молодежного движения из Тель-Авива и Ришон-ле-Циона, среди которых был и будущий муж Яэль Рони Шило, - закончивший среднюю школу в Тель-Авиве. Они стали встречаться еще в Рош-ха-Никра. После того, как Рони прошел обучение в десантных войсках Нахала и летом 1956 года участвовал в двух военных операциях и, разумеется, в Синайское кампании, Яэль и Рони вместе с товарищами по службе были направлены в кибуц Машаббей-Саде.
Жизнь в южном кибуце пришлась им по душе и, демобилизовавшись, они решили остаться там. В 1958 году Рони и Яэль поженились. Рони работал в поле, Яэль - на цитрусовых плантациях. В 1962 году, после поездки по Греции и осмотра ее достопримечательностей, - экскурсия была организована Израильским географическим обществом - у них родилась дочь, которую они назвали Хагар - как символ того, что они пустили корни в пустыне. Спустя четыре года, в 1966-м, родился еще один ребенок, но он умер через неделю от острой желтухи, вызванной несовместимостью групп крови матери и ребенка, чему в родильном отделении беэр-шевской больницы не уделили должного внимания. После консилиума было решено подготовиться к следующим родам как следует, но это не понадобилось, так как Рони погиб в конце Шестидневной войны в боях за Голанские высоты на шоссе Кунейтра - Дамаск.
Несмотря на уговоры родителей, в основном родителей Рони, бросить киббуц и вернуться в город, Яэль осталась с пятилетней дочкой в Машаббей-Саде и даже еще прочнее связала себя с этим местом, хотя и знала, что шансы вновь выйти замуж в маленьком кибуце на краю света становятся год от года все слабее и слабее. Яэль по-прежнему работала на плантациях и даже стала главным специалистом по выращиванию авокадо. Во время Войны Судного дня, когда секретарь кибуца был надолго призван в армию, Яэль заменяла его, после чего несколько раз избиралась на эту должность, и все были ею довольны, хотя и находились такие, которые упрекали ее в чрезмерной бескомпромиссности. Отношения с дочерью были близкими, но время от времени происходили срывы, и друзья неоднократно советовали Яэль пойти на курсы по проблемам воспитания и психологии ребенка, организуемые киббуцным движением. Эти популярные курсы нравились ей, и она даже иногда ездила в Беэр-Шеву слушать лекции в университете, на отделении педагогики и психологии.
В 1980 году, несмотря на то, что ей было уже почти сорок четыре года, Яэль согласилась пойти на вечер для незамужних и неженатых, также организованный кибуцным движением, но после этой попытки закаялась навсегда.
Яэль опасалась, что, попав под влияние бабушки, ее свекрови Наоми, которая овдовела в середине семидесятых годов, Хагар уйдет в конце концов из кибуца. Потому Яэль возражала против поступления дочери в университет сразу после армии, настаивая, чтобы она вернулась в кибуц и поработала там хотя бы год. Когда Хагар подала заявление с просьбой отпустить ее учиться, Яэль пыталась тайком настроить большинство 'против'. Но либерализм киббуцов в начале восьмидесятых годов во всем, что касается 'самовыражения' молодежи, отслужившей в армии (попытка предотвратить бегство юношей и девушек в город), а также тот факт, что за обучение Хагар платит Министерство обороны, склонили общее собрание проголосовать не так, как хотелось бы Яэль. То, что Хагар жила у бабушки, облегчало телефонную связь, и мать с дочерью договорились звонить друг другу не менее двух раз в неделю, хотя в 1982 году в киббуце Машаббей-Саде телефоны в жилые дома проведены еще не были.
Реплики Яэль в приведенном ниже диалоге опущены.
- Ну даже если и пропала, то ведь ненадолго, и нечего было так волноваться: - Нет, я звонила, честное слово, звонила. В среду вечером из Иерусалима: - Конечно, в среду я была еще в Иерусалиме, и вчера тоже: - И вчера, мама, и сегодня, и просила, чтобы тебе передали: - Как не передали? - Я знаю? Того, кто поднял трубку: - Какой-то доброволец из Германии:
- А что я могла сделать, мама? Я не виновата, что в кибуце нет ни одного нормального человека, который может поднять трубку в столовой после ужина, потому что никому не хочется бежать по холоду к телефону. Попробуй как-нибудь дозвониться до кибуца поздно вечером, да еще зимой, и говорить с другого конца света по-английски с подкуренным добровольцем, который забыл, как держат в руках карандаш, тогда ты, может, поймешь, что сражаться с таким упорством против установки домашних телефонов было с твоей стороны не самым разумным. Будто от этого зависит судьба социализма:
- Да никуда я не пропадала: Просто не была три дня в Тель-Авиве:
- Он? Чего это вдруг? Он себе в своей армии, в Ливане. Но как раз по его просьбе я и ездила в Иерусалим, к его отцу, и там застряла до сегодняшнего дня.
- По собственной глупости:
- Нет, снег пошел в Иерусалиме в среду вечером, а вчера от него не осталось и следа:
- Нет, он-то и дал мне это старое пальто, отец Эфи, господин Мани: - Так я называю его про себя - господин Мани: Не знаю почему:
- Но в этом-то все и дело. Ради того, чтобы рассказать тебе все, я и приехала сегодня домой. Хотя, конечно, нужно быть совсем сумасшедшей, чтобы сидеть здесь с тобой вместо того, чтобы закрыться у бабушки и готовиться к экзаменам.
- Я тебе говорила: в воскресенье у меня экзамен по английскому, и очень не хотелось бы опять провалиться:
- Нет, учебники и конспекты остались в Тель-Авиве. В Иерусалим я поехала во вторник, налегке. Думала на несколько часов - сделаю то, что Эфи просил, и обратно. А потом вдруг вижу - придется остаться, и осталась на три дня:
- Нет, не через Тель-Авив: Прямо из Иерусалима. Надумала в последнюю минуту. Стою я на автовокзале в Иерусалиме - людей уже стало меньше, - стою в очереди на тель-авивский автобус и вдруг вижу мужчину, такого рыжего, пожилого, лицо знакомое - из наших краев, кажется, и вдруг так захотелось домой - бросить все и скорее сюда, на наш чудесный необитаемый остров, посидеть с тобой, рассказать обо всем. Не могу держать в себе, не помещается, надо скорее все выложить - как всегда, еще с детского сада. Помнишь, ребенок какой упадет или рисунок порвется, а меня уже распирает - готова целая история, надо тут же бежать искать тебя: 'Мама, мама! Послушай, что случилось!':
- Верно, ха-ха, мне всегда удавалось улизнуть и добраться до тебя. Я всегда находила: Как это ты говоришь?
- Точно, вот-вот - случайно подвернувшихся отцов, готовых всегда прийти мне на помощь, - и эта моя теория наверняка должна тебе понравиться - из чувства вины, что наш отец погиб, а они - нет, и потому они были так отзывчивы и передавали меня из рук в руки - из столовой в прачечную, из курятника в коровник, из конюшни на выпас, а оттуда на плантацию, и там среди деревьев была ты, мама, и я могла броситься к тебе и все рассказать. Так и сегодня, мама, стою я в Иерусалиме на полупустом автовокзале среди этих зимних меланхоличных иерусалимцев, и вдруг отходит автобус на Беэр-Шеву, и этот рыжий сидит у окна и пялится на меня, наверное, тоже вспоминает, где меня видел. Тут я не выдержала, меня потянуло к тебе, я перепрыгнула через загородку, вскочила на ступеньку, и меня втянуло внутрь. Но завтра, мама, я должна вернуться пораньше в Тель-Авив и сесть за учебники, иначе мне и вправду конец. Надо выяснить, кто едет утром в том направлении. Если у тебя есть идеи на этот счет - скажи, а нет - подумай:
- Ладно: - Минутку, подожди, не так сразу: - Что - горит? Я еще не согрелась - внутри: - Нет, горячая вода мне сейчас не поможет:
- Я бы, мама, - только ты не сердись - обошлась бы без субботнего ужина в столовой:
- Неважно. Что-то же есть в холодильнике. Мне хватит, я совсем не голодная, честное слово.
- Ну если тебе так хочется есть и ты должна пойти, - иди. Я остаюсь здесь. Я искренне сожалею, но у меня не хватит терпения сидеть целый вечер в столовой и всем улыбаться: А потом еще новогодний бал: Все делают вид, что веселятся напропалую. И танцевать я не собираюсь - ему это может повредить:
- Ну хорошо, хорошо. Ты сходи. Раз надо: Иди, иди: - Иди:
- Иди. Я уже жалею, что приперлась сюда, вместо того, чтобы ехать прямо домой, то есть в Тель-Авив:
- Потому что я ехала не в киббуц, а домой, к тебе, мама, так хотелось поделиться:
- Никакой мистики: Не будь такой:
- Ну хорошо, может, немного и мистично: Может, ты как раз права, и это именно то слово: мистично: Что с того? Что плохого в мистике? Если человек, предположим, открывает дверь чужого дома и видит нечто такое, что приводит его в ужас, и у него перехватывает дыхание. Да, мама, дыхание перехватывает. Но мистичное, мама, не в том, что ужасает, уж если что-то ужасает, то оно должно быть реальным: Мистичность только в самой встрече, которая кажется случайной, но на самом деле совсем не случайна. Именно это и произошло со мной в Иерусалиме, хотя я знаю - ты мне, конечно, не поверишь:
- Потому что не поверишь: Тебя всю жизнь учили не верить в мистику, и ты уж, конечно, не поверишь, скажешь, что все это моя фантазия:
- Нет, в двух словах невозможно. В двух словах, мама, никак не расскажешь:
- Потому что, если в двух словах, то это и вправду будет выглядеть как фантазия:
- Знаешь что, мама? На самом деле все это неважно: Не стоит, чепуха: Иди ужинай, а я пока приму душ: Вся эта история не стоит выеденного яйца. И рассказывать тут нечего, я передумала: Только, пожалуйста, узнай, кто завтра едет с утра пораньше в сторону Тель-Авива и есть ли место в машине:
- Да, я действительно ничего тебе еще не рассказала, но что делать, если мне заранее известна твоя реакция:
- Извини: - Хорошо, извини меня, мама: - Я же уже извинилась: - Нет, по-моему, тебе сейчас совсем не до моих историй: - Ты уверена?
- А как же субботний ужин в столовой, который ты никогда не пропускаешь? Может, лучше все-таки сходишь?
- Ты уверена?
- Ну что ж, если ты решила, так и вовсе забудь про это. Давай сядем тут тихонько, плотнее задернем шторы, чтобы ни капельки света не просочилось наружу, и позволь мне, пожалуйста, раз в жизни запереть дверь на ключ: Где он?
- Ну, пожалуйста, мама, только сегодня, отгородимся от внешнего мира, чтобы никто вообще не знал, что мы тут, чтобы не заходили и не мешали: А если еще поставим чайник: Так где же ключ?
- Нет, потом, потом, мама: Я слишком разгорячилась: скорей, скорей рассказать - мне нельзя сейчас в душ: Потом, потом: Дался тебе этот душ:
- Платье несвежее? Ничего страшного: - Нет, никаких перемен: - Ну, может, время от времени чуточку поташнивает: - Нет, никаких других признаков: - Ты все еще надеешься?
- Но почему? Я же сказала тебе: я с первой минуты знала, знала, что это окончательно и бесповоротно и его генетическая формула уже записана во мне:
- Ну этого существа: зародыша, младенца: называй как хочешь:
- Посчитай сама - последний раз было девятнадцатого ноября, значит, задержка уже две недели: Никаких сомнений:
- Теперь уж зачем мне врач? Что ему во мне ковыряться? Что он скажет? Кроме того, в Иерусалиме меня как бы смотрел, стало быть, врач:
- Терапевт: - Сейчас услышишь: - Сейчас, сейчас: - Ну сейчас, мама, минутку терпения: - Он сказал: Но еще: - Нет, только беглый осмотр:
- Не обольщайся, мама, это никакой не психологический самообман, это беременность. Понимаешь? Беременность! Слишком долго тебе промывали мозги на твоих курсах психологии для кибуцников, теперь ты во всем видишь только 'подсознательное':
- Пока ничего: У меня есть еще время: - Прежде всего пусть Эфи вернется из армии: - Через десять дней: Хотя это зависит не только от него.
- Признает он отцовство или нет - не от меня зависит. Что я буду делать - не имеет отношения: Захочу, могу вполне рожать и без него:
- Потому, что Министерство обороны, как я тебе уже говорила, помогает и в таких случаях, даже если у ребенка нет отца: Да, да, как видишь, там относятся, по всей вероятности, либерально:
- По крайней мере к этому, может, из чувства вины: Я знаю?.. - Мне рассказала Ирис, она выясняла:
- Ирис все знает, мама, она на этом собаку съела. Знаешь, она время от времени отправляется туда, берется за них и не уходит, пока не узнает все, что есть нового. Выясняется, что у детей погибших существуют десятки всяких прав и привилегий, о которых мы даже понятия не имели:
- Я знаю, что тебе этот разговор неприятен. Что ты хочешь, не я его заводила: - Отвратительно? Ну, это ты преувеличиваешь. В каком смысле 'отвратительно'?
- Я же у них пока ничего не просила и ничего не брала: Чего ты сразу расходишься?
- И про это я расскажу, я же недаром примчалась к тебе, а ты не даешь мне рта раскрыть:
- Нет, правда, такое впечатление, будто ты вдруг испугалась и боишься услышать мой рассказ, ходишь вокруг да около, переводишь разговор на другое. С того дня, месяц назад, когда я сказала тебе по телефону, что спала с ним: то есть вообще спала с мужчиной: наконец, твое отношение ко мне, раньше такое определенное, словно дало трещину, ты стала - не знаю, как даже сказать, - растерянной, потеряла точку опоры, упустила, причем навсегда, вожжи, которыми ты направляла своего жеребенка:
- Да, да, вожжи, пусть и такие мягкие: - Мягкие и незаметные: - Конечно, конечно: - Опять ты сердишься? Я не за тем приехала, чтобы раздражать тебя, честное слово.
- Хорошо, допустим, напугал тебя не сам факт, а то, что мне нужно было срочно сообщить тебе об этом на следующее же утро. Так что? Даже если я требовала позвать тебя к телефону с плантации, чтобы ты могла услыхать об этом великом событии. Что с того? С тех пор ты стала даже переживать - то, что раньше забавляло тебя в моих рассказах, стало пугать, и я спрашиваю себя, стоит ли взваливать на тебя все; выкладывать все, что взбредет мне на ум, все, что происходит со мной и во мне; ничего не скрывать, как будто для нас все еще является законом то, что говорила та психологичка, которую прислало Министерство обороны, когда погиб отец: Помнишь, она объясняла тебе, что надо поощрять ребенка как можно больше говорить, даже попусту, чтобы он мог высказать все, что у него на душе, чтобы, как это она выражалась, 'не скоплялся гной в тайниках мысли', ха-ха. С тех пор, мама, я словно и вправду боюсь загноения мозга и потому болтаю без умолку, а ты должна все выслушивать, потому что, если не ты, то кто?..
 
Со времён людоедства нравы очень огрубели...
	Подставь правую ягодицу,когда тебя бьют по левой...
	Психически больная совесть...
	И многое другое в новой книге Михаила Маковецкого 'Белая женщина'.
	http://www.psich.com