Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Проблемы профтехобучения в творчестве Достоевского
 
Елена Римон
Проблемы профтехобучения в творчестве Достоевского
Курс «Достоевский и ивритская литература» в Университете им. Бен-Гуриона, Беэр-Шева. Разбираем «Преступление и наказание». Состав студентов обычный: беэршевские девицы сразу после армии, немолодые учителя из южных городков развития, повышающие свой образовательный и социальный статус перед пенсией, шумливые бедуинские юноши из города Раат, – их семьи еще в прошлом поколении самым натуральным образом кочевали по пустыне, – обвешанная золочеными крестиками девочка-христианка с севера, из Назарета, одинокий «русский» молодой человек, с виду порядком обалдевший от абсорбции, и две темнокожие эфиопские красотки с ювелирно выполненными мелкими крашеными косичками (одна из них, с непроизносимой фамилией, сразу уведомила меня, что, во-первых, страдает дислексией, а во-вторых, у нее скоро выходит сборник рассказов на иврите в издательстве «Кетер»).
– Скажите, – ни с того ни с сего спрашивает меня бедуин на довольно корявом иврите, – как получилось, что родители этой Сони Мар-ма... Мар-ма… ну, короче, этой самой Сони так дико обнищали? Это что, случилось внезапно или они всегда были бедными?
– Какая разница? – недоумеваю я.
– Ну если они всегда были бедные, то странно, что они не подумали заранее, чем их дочка будет зарабатывать себе на хлеб.
– Между прочим, – неожиданно поддерживает его пожилой таймани в вязаной кипе, – сказано в Гемаре : «Кто не учит сына профессии, тот учит его воровать». А тот, кто не учит профессии дочь, – готовит ее в блудницы! Почему они не позаботились о том, чтобы дать ей какую-нибудь специальность? Ладно, допустим, папаша Мармеладов алкаш, а его жена стебанутая, с них какой спрос. Зато Пульхерия Андреевна, мама Дуни Раскольниковой, казалось бы, вменяемая женщина, – но она ведь тоже не заставила дочку чему-нибудь выучиться, хоть вроде бы и беспокоилась о ней.
– А чему она должна была учиться? – говорю я. – Компьютерной графике? Тогда же не было никакой работы для женщин. Как раз те безвыходные ситуации, которые описывает Достоевский, и показали, что женщинам нужна какая-то экологическая ниша на рынке труда.
– Ничего подобного! – возражают студенты. – Всегда существовали женские профессии – например, шитье.
– Да вы невнимательно читали. Помните, Мармеладов рассказывает Раскольникову, что Соня пыталась шить сорочки, и ей их швырнули в лицо с бранью и криками, потому что она перекосила ворот.
– Нет, мы читали как следует. Мар-ма-ладов – безответственный человек, у него язык без костей, он еще не то наплетет. Заказчики – люди добрые, жалостливые: они же не стребовали денег за испорченный материал. Соня-то просто запорола работу: кроить воротник тоже надо умеючи. Если бы она этому научилась, весь сюжет выглядел бы иначе: ведь для набожной девушки куда лучше шить или гладить, чем шляться по панели.
– Но тогда бы это был не Достоевский.
– Вот именно! Соня не учится шить, Раскольников тоже университет бросает – у Достоевского все положительные герои какие-то чудики, кроме Разумихина. И не то странно, что они «зруким» – это еще можно понять, бывает. Странно то, что при этом они переживают за детей, «слезинка ребенка» и все такое прочее, рассуждают о них, готовы ради них на всякие испытания и даже на преступления, – вместо того чтобы научить ребят чему-нибудь путному. «Взгляд, конечно, очень варварский, но верный». У Достоевского есть «слезинка ребенка» (в частности, непременно упоминаются изнасилованные девочки), нет только самих детей, тех, кого воспитывают и за кого несут ответственность (в отличие, например, от Толстого, отдавшего этой теме немалую дань). Скажем, в «Подростке» появляется загадочный ребенок. Все считают его побочным сыном Версилова. Он так и фигурирует в романе под названием «ребенок». Иной раз его торжественно выносят и с умилением рассматривают, но ни имя его, ни даже пол не указаны. Возраста у него тоже нет: к концу романа он вроде бы должен (должна?) уже бегать, а такого ребеночка не очень-то вынесешь: если он спит – то проснется и заорет, а если не спит – не всегда пойдет на руки. А помнит ли кто-нибудь, сколько было сыновей у Катерины Ивановны и как их звали? Автор и сам путает их имена, а Соня этих же детей, ради которых пожертвовала своей невинностью, в конце романа сдает, как мебель, в пансион на деньги Свидригайлова – и ничуть не интересуется, как их там воспитывают – к примеру, учат ли Полечку шить… То есть, она, может быть, и полюбопытствовала бы, но Достоевскому это безразлично, и он об этом не упоминает. Ребенок становится интересен Достоевскому, лишь когда он вырастает и делается собеседником, как Подросток. А до того он не живое существо, которое надо кормить, пеленать, учить и т. д., а символ, подчеркивающий несовершенство мира, жестокого к невинным крошкам. Выходит, прав был Бахтин: в отличие от Толстого, Достоевского занимает не становление героя, а его испытание. Поэтому ни возраст, ни пол ребенка, ни воспитание как процесс для Достоевского не существенны.
Много раз я преподавала «Преступление и наказание» в России в разных учебных учреждениях, от школы до университета, и никогда ничего подобного от своих подопечных не слышала. Впрочем, это было в восьмидесятых.
 
Со времён людоедства нравы очень огрубели...
	Подставь правую ягодицу,когда тебя бьют по левой...
	Психически больная совесть...
	И многое другое в новой книге Михаила Маковецкого 'Белая женщина'.
	http://www.psich.com