Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Дневник писателя
 
Вика Орти и Илья Войтовецкий

ВИКА. 16.07.03 ... Храм легко разрушить
Споры об Израиле – напрасная забота. Эта страна удивительным образом умеет распорядиться нами по-своему. Мы приезжаем и составляем список первоочередных дел, куда входят посещение всяческих административных кабинетов, банков, маклеров... но, внезапно – приходит понимание, что перво-наперво надо поехать в Иерусалим , в Старый город, к Стене Плача. Для того, чтобы увидеть красоту этой земли, необходимо (подчёркиваю) посмотреть на неё открытым взглядом и улыбнуться. Да-да, улыбнуться. И она ответит вам улыбкой. Снимите с сердца все накопленые годы, тоску по прошлой стране, воспоминания о любовях, печалях и прочем. Снимите, пусть ненадолго, и взгляните на ЧУДО, которое произошло с вами. Вы вернулись. Вернулись домой. Вернулись на землю, по которой ходил Авраам, где Давид пел псалмы, Соломон вершил суд, вы – часть этой истории, да-да именно вы, ибо все годы галута череда ваших пра-пра-прадедов говорила «В следующем году – в Иерусалиме», а приехали – вы!.
ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ: Я родилась в «половинчатой» семье. Мама – еврейка, папа – украинец. Они познакомились в питерском ЛЭТИ и, преодолев немалое сопротивление родни с обеих сторон, поженились. Мама –еврейка стала любимицей украинской семьи, папа-украинец – любимцем еврейской «мишпухи», частая история. Я росла без всяких национальных комплексов, росла себе да и всё. Отьезд в Израиль произошёл как-то сам по себе. Стало тяжко, страшно, неуютно. Лица людей потемнели, помрачнели, хлеб насущный стал даваться с трудом, очереди да перебранки заменили тот невесомый питерский воздух, которым так легко дышалось раньше. Я пометалась-пометалась по сумрачным осенним улицам, поплакалась в плечо друзьям-подругам, пожалела себя, остающуюся без великой литературной подпитки, которой жила все свои осознанные годы... и уехала.
... На меня обрушилось НЕБО. Я, привыкшая к серым, низким небесам, увидела ДРУГОЕ НЕБО. Высокое. Исполненное света. Другое. Сразу, да-да, в момент выхода из самолёта – никогда не забуду этого – на меня навалилось невероятное и оглушающее, незнакомое ранее ощущение присутствия Бога. Во всём. И – во мне. Я не буду рассказывать сейчас обо всех чудесах, произошедших со мной в Израиле, - не об этом я пишу, но отправная точка моего рассказа – Б-г.
Мы все любим пофилосовствовать. Так или иначе каждый из нас строит свою модель Бытия. Или почти каждый. Я – не исключение. Моя модель Бытия не нова и такова: МЫ САМИ СТРОИМ СВОЁ БЫТИЁ И В ЭТОМ - БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ. Вопрос-вопросов лишь в том КАК мы строим наше бытиё. Немного об иудаизме... Страшная временная пропасть. Три тысячи восемьсот лет тому назад. Ур Касдинский. Ирак. Богатая семья. Всё есть: дом, слуги, скот... Но Аврааму снится странный сон – его зовут, призывают оставить насиженные благополучные места (тогдашний Ирак – колыбель нашей цивилизации, мощная, развитая культура...) и отправиться непонятно куда – в землю Ханаана, оставить Родину – запахи, краски, лето, осень, звёзды, - и уйти. Авраам – первый философ на земле, первый иудей. Он способен сделать ВЫБОР, способен начать этот кропотливый труд строительства собственного Я перед оком Его. Способен отринуть таких зримых, таких понятных богов ради Единственного. Он способен стать первым, способен возложить своего сына на жертвенник, всё из-за полного и безоговорочного принятия Б-га. Авраам свободен, но подотчётен, - вот парадокс и вот тот самый замес, на котором и вырастут грядущие поколения... Авраам способен отринуть Агарь с Ишмаэлем ради Сарры с Ицхаком и заронить в сердце Ишмаэля ту тяжкую ненависть, тот тяжкий груз сознания, ОТРИНУТОГО собственным отцом, которая пройдёт через тысячелетия и падёт на головы дальних потомков – наших сводных братьев! – они пойдут убивать, даже и не подозревая, что это обессиленые Агарь с сыном, умирающие в пустыне и не знающие ещё, что Б-г Авраама спасёт их, мстят Сарре и Ицхаку за выбор отца. Вот вам квинтэссенция еврейской истории: всё неоднозначно и перемешано – поступки, времена, декорации, но одно – вечно – отчёт перед Отцом, на которого когда-то указал Авраам.
ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ: Профессор лингвистики Номи Шир приехала в Израиль из Дании в начале семидесятых. Один из наиболее уважаемых специалистов в области синтаксиса в мире... На одном из семинаров выдалась «болтливая минутка», мы перестали обсуждать различия между Фокусом и Топиком* и Номи блеснула васильковым взглядом и сказала: «...Свою первую теорию языка я выстроила будучи семилетней девочкой. Я уверовала в то, что пейзаж непосредственно влияет на то КАК люди говорят; датчане живут среди равнин и говор у них спокойный с еле заметными интонациями, норвежцы – разговаривают точь-в точь как выглядят фьёрды – у них в речи невысокие, но острые и отвесные всплески... Иврит нельзя подвести под общую мерку, - слишком много пейзажей бурлит в генной памяти израильтян – весь мир да и только... »
Да, действительно, мы собрались на этом кусочке земле ( вернее – мы собраны на этой земле) из разных миров, языков, культур, обычаев, пристрастий. Глуп тот, кто возьмёт на себя роль Судьи и скажет «Моё –лучшее», он и останется один на один с собой. Суметь бы нам понять принять Израиль общий, Израиль разнообразный, а не размахивать багряным флагом на котором золотом вышита буква Я, последняя буква мудрого русского алфавита.
Да, многим нелегко, многие не смогли выучить язык, понять историю, культуру, не сумели прорваться и выйти из Гетто собственного одиночества. Эта история повторяется при любой эмиграции, и Франция, и Америка, и Австралия, и Канада знают подобные. Но мы не эмигранты, мы вернулись домой, а, значит, дом нужно обживать и украшать. Можно ссориться с соседями, а можно посидеть рядком да поговорить ладком. Только для этого нужно – хотя бы немного – подучить язык на котором предстоит разговаривать.
Иудаизм подобен прокурору, но прокурор этот особенный. Он обвиняет, а улыбка нет-нет и скользнёт по его устам. Нет-нет да и шепнёт подсудимому: «Не бойся, оглянись на свою жизнь, на то, чем жил и как жил, припомни перед кем виноват, кого обидел... Ты ропщешь и жалуешься, тебе плохо сегодня, но – припомни – вчера ты и не думал о том как живёшь, вчера ты и не замечал себя... Посмотри. Подумай.» Приходит Судный день и мы застываем в ожидании записи в Книге Судеб. Мы пролистываем страницы наших дневников, припоминая кого обидел, где был неправ, о ком не позаботился??? И если ты, не дай-то Б-г, думаешь лишь «кто меня обидел, кто был неправ, кто не позаботился обо мне...», то рано или поздно наткнёшся на страшный и карающий взгляд прокурора. Ибо не дано нам уповать на прощение ПОСЛЕ, нам дано прощение СЕЙЧАС. И это – невероятная ноша. Мы получали подарки. Нас вывели из Египта, даровали Тору, помогли построить Храм. Но многие из нас роптали и оглядывались на тучные Египетские закорма, поклонялись тельцу, не радовались Храму. И это естественное течение вещей. Зримое и вкусное может казаться дороже бесплотного и духовного. Поэтому каждое поколение иудеев учится заново выходить из Египта, постигать Тору и – самое главное – строить Храм. Незримый Храм собственной жизни, окружая его своим Израилем. Храм тяжело обрести, но легко потерять, - достаточно потерять себя. Всё остальное исчезнет само собой.

Несколько слов вдогонку: Если Вы прочитали и Вам показалось интересно, знайте, что написано всё Ильёй, а не Викой, и случилась эта запись в ночь с 3 июля на четвёртое, а точнее - 4 июля после полуночи по израильскому времени. Мне кажется, что получилось сумбурно, но - так получилось.

Несколько слов вдогонку: Если Вы прочитали и Вам показалось интересно, знайте, что написано всё Ильёй, а не Викой, и случилась эта запись в ночь с 3 июля на четвёртое, а точнее - 4 июля после полуночи по израильскому времени. Мне кажется, что получилось сумбурно, но - так получилось.

Я смертельно боялся армии. Когда в 1957 году меня исключили из комсомола, самым страшным следствием этого было для меня не только предстоящее отчисление из института – автоматически, а ещё и дальнейший шаг, запрограммированный в системе – призыв в Советскую армию. Мне повезло: повестка пришла, когда меня свалила первая, самая первая в СССР повальная эпидемия «азиатского» гриппа. В военкомат на медкомиссию я пришёл с температурой 39.8, председатель, доктор Козаков, зав. кардиологического отделения горбольницы, выслушал мои лёгкие и сердце, попросил присесть десять раз, после третьего или четвёртого приседания меня повело, в глазах потемнело, и я рухнул. В результате – «белый билет» пожизненно, без переосвидетельствования. Миновала меня и военная кафедра, и служба, и летние сборы – всё, связанное с понятием «армия». В 1967 году появилась гордость за «нашу еврейскую» армию, за Армию Обороны Израиля, разбившую объединённые силы нескольких арабских стран, поддержанных мощью «непобедимой и легендарной, в боях познавшей радость побед». Захотелось быть причастным к славе победительницы. В 1971 году, в предвыездные дни, я сочинил куплеты, которые мы, свердловские «подаванты» на выезд, распевали на мотив песни «Три танкиста»:
Льётся кровь моих сестёр и братьев. Вся страна в прицеле, как мишень. Мне давно пора за дело браться. Я солдат, я твой солдат, Моше!*
На моём пути стоят преграды, Но сомнений нет в моей душе. Надо жить, но я бы счёл за радость – Умереть в твоих войсках, Моше.*
Не сули мне райских благ, чужбина. Рай мой дома, даже в шалаше. Пусть во мне Израиль видит сына И солдата – генерал Моше.*
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
*Имелся в виду легендарный одноглазый генерал Моше Даян, прославившийся в результате победы Израиля в Шестидневной войне 1967 года – он был тогда министром обороны Израиля.
–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
По приезде в Землю Обетованную мне довелось выступать перед членами киббуца «Мишмар hа-Негев» («Страж Негева»). Говорил я, естественно, по-русски, переводил мою речь один из основателей киббуца, местный столяр, а также бывший израильский разведчик Израиль Газит (он был одной из ключевых фигур в группе, внедрённой израильской разведкой в Аргентину для выслеживания, поимки и переправки нацистского преступника Адольфа Эйхмана). Когда я, цитируя вышеприведённые куплеты, дошёл до слов «я бы счёл за радость – умереть в твоих войсках, Моше», Газит прервал меня и сказал:
– Это переводить я не буду, тебя наши люди не поймут. Они воюют не для того, чтобы умереть, а чтобы жить. Что за радость – умереть? Все мужчины и многие женщины в этом киббуце были солдатами, участвовали и в войне за Независимость, и в Синайской кампании 1956 года, и в 1967-ом.
В октябре 1973 года, как только объявили о начале войны Судного дня, я кинулся к сборному пункту нашей части (за плечами у меня уже был пятинедельный «курс молодого бойца» – в 1972, мне шёл тога 36-ой год; по окончании «курса» меня приписали к воинской части со специальностью «водитель патрульного джипа»).
Придя на сборный пункт, я пробился сквозь толпу мужчин (в Израиле при объявлении войны не посылают призывных повесток; военнообязанные знают места сбора своих частей и сами приходят туда для отправки к месту боевых действий) и потребовал немедленно отправить меня на фронт.
– Дедушка, – сказал мне бородатый офицер в ермолке, – иди к своей бабушке. Когда придётся брать на фронт таких старых засранцев, как ты, считай, что всё пропало.
Прошло совсем немного времени, и тот же офицер принёс мне домой повестку – ночью, часа в 2.
– Что, так плохо? – спросил я его, напомнив разговор в первый день войны.
– Таки да, – ответил офицер, – таки плохо.
Наши отступали, было много жертв.
Назавтра я оказался на базе, сел за баранку боевого джипа, наша часть воевала в Синае, потом нас перебросили на западный берег Суэцкого канала, в Египет, мне довелось побывать в Суэце, Исмаэлии, на 101-ом километре. Египетская армия была напичкана советской техникой, были также военспецы и лётчики. Около города Суэца стояла брошенная ракетная установка «земля-воздух», на ней я увидел усилитель, настроенный когда-то мною собственноручно на свердловском оборонном заводе... (Об этом мой рассказ «Вечный Судный день».)
Воевал я, очевидно, хорошо, даже удостоился награды, которую мне перед всей частью вручил генерал Хаим Ласков.
Демобилизовался я летом 1974 года, а потом много лет, кажется, до 1989 года проходил ежегодную воинскую службу (длительность менялась: 75 дней в году, 60 дней в году, 45, потом снизили до 30). Базы были разные: Шарм-а-Шейх, Мицпе-Рамон, Хацирим, но больше всего времени довелось мне провести в одном из крупнейших палестинских городов на Западном берегу Иордана – в библейском Шхеме (Сихеме). Просился я туда сам, потому что хотел вблизи разобраться в клубке проблем, терзающих наш крохотный клочок земли.
По уставу мне, солдату армии Обороны Израиля, возбранялось вступать в контакты с местным населением. Вокруг – палестинские арабы, находящиеся «под оккупацией», а я – в форме, при оружии, представитель «оккупационной армии».
На деле – были и контакты, и беседы, и споры, и общие с арабами чаепития.
Однажды во время учений на территории какой-то арабской деревни меня поставили – в качестве «человека с ружьём» – на крышу двухэтажного особняка. Дом находился в глубине двора, там плодоносила оливковая роща, паслись козы и овцы, возвышались различные постройки и пристройки.
Хозяйка дома, молодая арабка, тут же собрала выводок из четырёх или пяти детишек мал мала меньше, вывела их из дома, заперла дверь и ушла с детьми к соседям: мусульманке не пристало находиться в отсутствие мужа в доме, где находится посторонний мужчина.
Я стоял себе на крыше, держа в руке автомат, рядом – полевая рация.
Наступил вечер, часов шесть или около того. По улице прошли автобусы с рабочими, они возвращались с израильской территории (в основном палестинские арабы работают в Израиле, поэтому напряжённость на территориях больнее всего бьёт именно по мирному населению, лишая его повседневного заработка и обрекая семьи на нищету). Один автобус остановился около «моего» дома, вышедший мужчина вмиг оценил обстановку, не заходя в дом сбегал к соседям, привёл семью и поднялся ко мне на крышу.
– Шалом, – приветствовал он меня на иврите.
– Шалом, – ответил я
Хозяину было лет под тридцать.
– Что ты будешь пить? Чай, кофе?
– Если можно, чай с мятой.
(В скобках непременно замечу: ах, какие чаи с мятой или с полынью заваривают арабы!)
Он спустился в дом и вернулся с подносиком, на котором стояли два узких высоких тонкого с позолотой стекла стакана, наполненных волшебного цвета чаем с плавающими в нём листиками ароматной мяты. Мы присели, я отложил автомат в сторону. Завязалась беседа. Мне было легко, я не чувствовал ни вражды, ни даже неприязни, лишь радушие и гостеприимство.
Я понимаю, что сегодня, в 2003 году, это кажется невероятным. Но я рассказываю о событиях второй половины семидесятых. Тогда мы, израильские евреи, ремонтировали наши машины у арабов в Газе, за покупками ездили в Хеврон, там же поклонялись древним иудейским святыням, свободно посещали Колодец Яакова и Гробницу Иосифа в Шхеме, заходили к арабам в ресторанчики и кофейни, а лабиринты улочек Старого Иерусалима с сотами лавок, магазинчиков, забегаловок долгое время были местами самых привлекательных проведений досугов, особенно с приезжими друзьями и родственниками.
– Скажи мне, – спросил я хозяина крыши, на которой проходили мои воинские учения, – этот дом, он был у тебя ещё во времена короля Хусейна? (До войны 1967 года Западный берег являлся частью Иорданского королевства, и ни о какой независимости, автономии, палестинской государственности речи тогда не заводили).
– Что ты! – возразил палестинец. – Тогда я жил в яме, в земле (т.е. у него была землянка). Теперь у меня есть работа, я купил участок, разбил сад, завёл скот, построил дом.
– Что у тебя за работа?
– В университете Бар-Илан. (Религиозный университет в пригороде Тель-Авива.)
– Что ты там делаешь?
– Я строительный рабочий. Мы строим новые учебные корпуса. Ай-я-яй, какая красота! Ты там бывал?
Я покачал головой. Потом спросил:
– Что ты думаешь о Палестинском государстве? Хочешь, чтобы такое государство возникло?
– Пойми, – улыбнулся мой собеседник, – каждый народ хочет, чтобы у него было своё государство. Свой флаг! Вы, евреи, знаете это лучше других. Тебе что, плохо было в России? Но ты приехал сюда, чтобы жить в своём государстве. Так ведь? Вот и я тоже... Но... – поднял он палец и посмотрел на меня, – но!
Это форсированное «но!» оказалось не связующим союзом, а самостоятельным предложением. Я ждал продолжения.
– Я хочу быть гражданином самостоятельного независимого арабского государства, – продолжил он мысль. – Хочу! Но!.. Но я хочу работать в Израиле. В университете Бар-Илан. Я хочу строить учебные корпуса университета. И других университетов. И другие дома – в Израиле. Понимаешь?
Стемнело, снизу мне крикнули, чтобы я спускался с крыши, учения закончены.
Я попрощался с моим гостеприимным собеседником.
– Извини за вторжение, так получается,– сказал я ему. – Спасибо за чай.
– В следующий раз просись опять ко мне на крышу. Ты понял, что я тебе сказал? – на всякий случай поинтересовался он.
Я всё понял.
В конце семидесятых в Иерусалим внезапно прилетел египетский президент Анвар Садат. Естественно, наши службы безопасности позаботились об усиленной охране. Из городов и посёлков Западного берега были оттянуты в Иерусалим пограничные и полицейские части для охраны высокого гостя, а внезапно образовавшийся дефицит заполнили «милуимниками» – такими старпёрами, как я: нам срочно прислали повестки, за считанные часы вооружили и обмундировали и разбросали по территории «арабской Палестины». Я опять попросился в Шхем. Нас разместили на базе, относящейся к пограничным войскам. Восемнадцать не очень молодых солдат-резервистов, и так получилось, что все – выходцы из СССР.
Поздним вечером мы заняли места в крытом брезентом кузове «командкара» и выехали в патрульную поездку по улицам города. Чтобы не скучать, затянули песню. Ну, что могли петь солдаты, воспитанные пионерской организацией, комсомолом и коммунистической партией, получившие высшее образование в советских ВУЗах и прошедшие службу в Красной (Советской) армии! Конечно же, «Солдаты, в путь!», «Комсомольцы-добровольцы», «Едут новосёлы по земле целинной» – и т.д. Командкар вилял по узким улочкам Шхема, а мы драли глотки и горланили советские песни на чистом русском языке.
Оказалось, что среди арабов было немало таких, которые обучались в советских учебных заведениях, они хорошо понимали и говорили по-русски. В тот вечер недоумению их не было предела. Они позакрывали окна и двери и не высовывали носа на улицу. Не израильские оккупационные войска напугали их; по городу прошёл слух, что в Палестину вошли советские войска, и назавтра к командованию Армии Обороны Израиля поступила петиция с просьбой защитить жителей Западного берега от советской угрозы.
Наутро город ожил. Анвар Садат выступил в еврейском Кнессете, его речь транслировали все радио и телестанции, арабы сидели в кофейнях, чайханах, ресторанчиках и кафе, работали приёмники и телевизоры, кое-где телевизоры стояли на тротуарах, вокруг них собирались толпы. Настроение было праздничное. К нам, к солдатам оккупационных сил, подходили люди – и молодые, и старые, пожимали нам руки, хозяева кофеен подносили нам чашечки с крепким пахучим кофе и отказывались брать деньги. «Теперь – салям!» «Нет войны, салям!» Нам улыбались, нас обнимали. Все верили.
Наверняка среди арабов были и недовольные наметившимся процессом, и они вскоре начали активно действовать, мы это почувствовали, но в те недолгие дни не они определяли настроение улицы. Воинская служба того года запомнилась мне дружелюбными лицами арабов.
Потом Садата убили. На «территориях» начинались волнения. Я воочию видел, как таяла надежда и нарастала вражда.
В Шхем стали приходить «ходоки» с Восточного берега, из Иордании. Нашей контрразведке пришлось срочно активизировать свою деятельность. Многие арабы не хотели заниматься враждебной Израилю деятельностью, противились оказываемому на них нажиму. Они хотели просто хорошо жить – работать, зарабатывать и жить.
Помню, как года через два или три после приезда Садата я опять оказался в Шхеме. В старших классах школы начинались волнения. Ученики собирались в школьном дворе и били оконные стёкла. Наши не вмешивались: сами разбиваете, сами будете вставлять, школа не наша, а ваша.
Рядом со школой находилась Гробница Иосифа, на её крыше был наблюдательный пункт. В нашей части служил большой рыжий грузин, он приехал в Израиль, потому что был женат на еврейке. В армию он пошёл охотно и служил замечательно. Как-то раз во время его вахты на крыше Гробницы Иосифа школьники не ограничились битьём стёкол в собственной школе, их камни полетели в сторону израильского солдата. Наш грузин (горячая кавказская кровь!) без лишних разговоров вскинул автомат и дал очередь поверх голов разбушевавшихся подростков; те попадали на землю. Через несколько минут подъехали наши офицеры, сняли грузина с вахты, заменили его другим солдатом, а нашего героя доставили к полковнику, командиру базы.
– За мою родину? – разволновался грузин. – Да я их всех!.. Да я их маму!.. Да я их бабушку!.. Да я всех их мам и бабушек – до десятого колена!
(Эту тираду он прекрасно произнёс на иврите с характерным грузинским акцентом.)
Грузин буянил, а полковник, не теряя хладнокровия, молча слушал.
Наконец, он достал из шкафчика бутылку коньяка и два стакана и перешёл на чистый русский язык.
– Сядь и успокойся, – сказал он грузину. – Всё уладим, не волнуйся.
Полковник оказался одесситом, приехавшим с родителями через Польшу в конце пятидесятых. Конфликт, действительно, уладили.
А бутылку они вдвоём «оприходовали». Полковника я потом не видел, грузин же был хорош!..
Взрослые арабы не потакали агрессивности молодёжи, но та, науськиваемая «ходоками», всё больше и больше ожесточалась.
Как-то мне довелось дежурить ночью на проходной нашей базы. Ко мне подошёл офицер, ответственный за службу безопасности.
– Если ты увидишь мальчишку-араба, который два-три раза пройдёт перед тобой, немедленно заводи его внутрь, нельзя допустить, чтобы арабы заметили его. Сразу вызывай меня. Если появится ещё парень, заводи и его, но сделай так, чтобы они не увидели друг друга.
Ночью такие мальчишки появились. Это были осведомители, посланные родителями сообщить, что в их дом пришёл «ходок» с Восточного берега.
Арабы боялись «ходоков», боялись возмездия и с нашей стороны, поэтому предпочитали безболезненно избавляться от нежеланных гостей.
После получения такой информации наши контрразведчики выходили на ночную операцию. Они не шли прямо по указанным адресам, а прочёсывали целый квартал, дом за домом. «Случайно» в одном из домов натыкались на «гостя». Опознавали его очень просто: обращались к нему по-русски, и не готовый к такому обороту «ходок» невольно отвечал на вопрос. ВСЕ «ХОДОКИ» были чеченцами, прошедшими специальную подготовку в советских школах диверсантов. (Позднее, спустя много лет, такая подготовка очень пригодилась чеченским боевикам – в другой обстановки, против иного противника.)
Вот и весь мой сказ – грустный и непоучительный, потому что история ничему не учит. Жалко погибающих мальчиков. Невозможно думать об убиенных детях.
Мои проклятия убийцам и тем, кто их посылает убивать.
Нашей – моей и Викиной – дочери на днях (7 июля) исполнится два года десять месяцев. Рахель только начинает жить...
Сейчас, когда я пишу эти строки, она спит здесь, рядом, заняла Викино место, чтобы быть около меня. Вике пришлось перейти в другую комнату на диван.
Рахели страшно, она ищет защиты. Она боится Муху-Цокотуху и Старичка-Паучка, боится Тараканища и Бармалея, боится Крокодила, который ухватил за нос Слонёнка. Боится даже трёх Медведей, к которым забрела Машенька.
Мы теперь переиначиваем сказки, чтобы получалось нестрашно.
Как бы переиначить жизнь? А?..

24/06/03 ВИКА. Вчера - в - стали болтать о том, что у нас произошла странная история, мистическая почти, со "Средой"... Сформировался некий единый организм, некий "Океан", понимающий и чувствующий. Всё неподходящее - отсеялось, ушло само по себе. Условно говоря, - произошла некая саморегуляция. Слава Б-гу, без дрязг и биения себя в грудь стопудовыми кулаками. Ребятки наши публикуются там и сям, многие - в СП. На днях был божественный концерт Миши Фельдмана, так из зала кто-то крикнул ему:"Приезжайте ещё!", - решили, что Мишка к нам на гастроли из Москвы приехал (он бывший москвич). Лепота, одним словом.
Я с грустью и нежностью вспоминаю Наталью Галкину, - питерскую писательницу, я - да-а-авно - девочкой приходила к ней... Грустное и светлое лицо её озарялось мимолётной улыбкой, будто спичка - бракованным комочком серы. Ни лавров, ни почестей, ни премий у неё не было. На стенах её квартиры не висели картины "Н.Галкина получает такой-то орден из рук такого-то" и не было даже тени гордыни ни в одном из уголков её гулкой квартиры. Но было одно. Дух НАСТОЯЩЕСТИ. Под это не подделаться. Никакие тома с тысячами катренов и сонетов не заменят его - пиши-не пиши... Он, этот дух настоящести, подействовал на меня - соплюху - обескураживающе - на года. И до сих пор, увидев, поняв в человеке эту настоящесть, готова мир положить к его ногам, свой мир уж точно.
А вот "фальшивомонетчиков" не люблю.

23 июня 2003 года, утро. Пишет Илья (смешно говорить о себе, любимом, в третьем лице: "Пишет Илья"!). Пусть пишет...
Сегодня "Средой" едем на празднование 30-летия Союза русскоязычных писателей Израиля. Взяли минибус и забили полностью (17 человек). Едут Феликс Кривин и совсем расклеившаяся, но хорохорящаяся Рената Муха, новенькие Лёня Скляднев и Миша Юрковецкий (наши удачи за последнее время), по пути, в Кирьят-Гате, подсядет Ривка. Хорошо, что устроители празднества избавят нас от всякой официозности, будет просто капустник. Ведущий - Саша Каневский (обещал притащить двоюродного брата Лёню - "Шурика Томина"), выступят Игорь Губерман, Ян Левинзон, будет петь наш беэр-шевский Миша Фельдман(!) - ну, и т.д.
По причине поездки я взял выходной, т.е. довелось позавтракать с Викой, а не с сослуживцами. И вдруг, во время утренней застольной весьма содержательной высоколобой беседы вспомнился случай, который и спешу увековечить в "Дневнике".
Родом я из г.Казатина Винницкой обл. - Украина. Города этого не помню совсем, мы уехали оттуда в 1941 и больше туда не возвращались. Это так, к слову.
Несколько лет назад звонит мне из Тель-Авива какая-то пишущая дама. "Илья, я выпустила книгу. Мне сказали, что вы можете устроить зал для презентации..." А это уже время, когда нашу студию официальные держиморды от партии "Исраэль ба-алия" (компашка Щаранского) травят и пытаются закрыть, поэтому никаких презентаций мы давно не устраиваем. Но - беседу с дамой продолжаю (не люблю с дамами кончать сразу). "Вы откуда?" - спрашиваю. "Из Киева," - отвечает. "О, мы почти земляки!" "?" "Из Казатина" "..." После некоторого молчания: "И вы хотите сказать, что у себя в Беэр-Шеве вы ходите в больших интеллектуалах?" Во!

21/05/03 ВИКА. ОТРЫВОК (из эссе "... Храм легко разрушить") ...Да, действительно, мы собрались на этом кусочке земле ( вернее – мы собраны на этой земле) из разных миров, языков, культур, обычаев, пристрастий. Глуп тот, кто возьмёт на себя роль Судьи и скажет «Моё –лучшее», он и останется один на один с собой. Суметь бы нам понять принять Израиль общий, Израиль разнообразный, а не размахивать багряным флагом на котором золотом вышита буква Я, последняя буква мудрого русского алфавита.
Да, многим нелегко, многие не смогли выучить язык, понять историю, культуру, не сумели прорваться и выйти из Гетто собственного одиночества. Эта история повторяется при любой эмиграции, и Франция, и Америка, и Австралия, и Канада знают подобные. Но мы не эмигранты, мы вернулись домой, а, значит, дом нужно обживать и украшать. Можно ссориться с соседями, а можно посидеть рядком да поговорить ладком. Только для этого нужно – хотя бы немного – подучить язык на котором предстоит разговаривать.
Иудаизм подобен прокурору, но прокурор этот особенный. Он обвиняет, а улыбка нет-нет и скользнёт по его устам. Нет-нет да и шепнёт подсудимому: «Не бойся, оглянись на свою жизнь, на то, чем жил и как жил, припомни перед кем виноват, кого обидел... Ты ропщешь и жалуешься, тебе плохо сегодня, но – припомни – вчера ты и не думал о том как живёшь, вчера ты и не замечал себя... Посмотри. Подумай.» Приходит Судный день и мы застываем в ожидании записи в Книге Судеб. Мы пролистываем страницы наших дневников, припоминая кого обидел, где был неправ, о ком не позаботился??? И если ты, не дай-то Б-г, думаешь лишь «кто меня обидел, кто был неправ, кто не позаботился обо мне...», то рано или поздно наткнёшся на страшный и карающий взгляд прокурора.

18.05.03 ВИКА. Хорошо думать о Вечности и о своём месте в ней... Поэты часто этим забавляются. Но - не дураки же! - в какой-то счастливый момент понимаем, что нет ни первого, ни второго. Я отставляю в сторону своё любимое желание философствовать на всякие незримые темы, а, просто пытаюсь показать своё - нынешнее (уже не вчерашнее, ещё не завтрашнее) мировосприятие. В рамках "земного", ибо тема Б-га бесконечна и не для дневникового формата.
Стихи... Великое несчастье проговаривать СЕБЯ КОМУ-ТО, надеясь:"А вдруг запомнят, вдруг расскажут друзьям, вдруг... " Суета. Но без неё невыносимо.
Хочется рассказывать и рассказывать, да вот слушателей нет. В этом, кстати, счастье нашего с Ильёй брака, мы двуединый говорящий слушатель, никто не встанет и не скажет:"Ну и бредни ты несёшь, вынеси-ка мусор". Стих написан - слушатель (радостный!) наготове... И это - помимо "Среды" и всякого разного прочего.

ВИКА. 08.06.03. Не хотела продолжать свару с М. Берковичем, но... Не удержаться мне, несчастной, не удержаться... Не отпускает меня М.Б, не отпускает. Видно, в наказание за то, что когда-то слишком равнодушно к нему отнеслась. Я "добропорядочная религиозная" женщина, по его определению, "сатана заодно с мужем" и Маккиавели в юбке... Да и "за державу обидно"! Я не хочу возражать Вам, М.Б. Я не религиозная, но верующая, соблюдаю те базовые обряды иудаизма, которые необходимы мне, дабы понимать историю моего народа. Я и не прочь быть "подобием" моего мужа, для этого и замуж выходила. Понимала, что он мне интересен ВСЯКИЙ, не чёрно-белый типаж, скорее - огненный. Мы далеко не всегда сходимся во мнениях, но в Вашем случае, - безоговорочно приняла его сторону и стала "одной сатаной" (Вы, кстати, к этому руку приложили, написав мне третье ЛИЧНОЕ ПИСЬМО по эл.почте, прочитав его поняла, что ненависть Ваша - клиническая, замешаная на пудовом замесе того самого комплекса неполноценности, ибо только обладатель последнего может перечислять тысячи своих "стихов" ..."катренов, сонетов, и - внимание читатель! - стихов нетвёрдой формы!!!")
Но вот, М.Б. причина по которой я снова подсела к компьютеру, хотя давала себе слово не общаться с Вами более. Сайт Оли Романовой "Образы мира". Ваши заметки о Д. Громане. Цитаты: "С Израилем вообще дело обстоит плохо, Еще задолго до приезда, я заметил странную вещь. Сюда приезжали разные художники, например, известный в Москве Юрий Красный, Лев Забарский, Юрий Куперман, Комар и Меламид. Сейчас они — знаменитые американские, французские, шведские художники. А Израиль для них вычеркнут из жизни: ни он им ничего не дал, ни они ему."
Показать бы эти строки таким художникам с мировым именем как Саша Окунь или Лев Сыркин, писателям - Ф.Кривину, Г.Кановичу, Дине Рубиной, Игорю Губерману, Ицхокасу Мерасу, музыкантам М. Копытману, Раймонде Шейнфильд, дирижеру-индусу Зубину Мете ( мы ведь "фашисты", других нации не приемлем, судя по Дмитрию Громану), тем "средовцам" о которых Вы же сами и пишете прекрасные слова,попросить бы их комментарий, мой - тут - излишен... Вспомните о лауреате Нобелевской премии Шае Агноне, об Амосе Озе, об А.Б. Иеошуа, об Эфраиме Кишоне, вспомните об израильских поэтах, наконец. Несть числа этой самой интеллигенции, о которой знает весь нормальный читающий-слушающий-видящий мир, но которая, есть в Вашем и Дмитрия представлении вот ТАКОЕ Г-О, цитирую:
"И все-таки надеялся, что тут есть какие-то интеллигентные люди. Что же я увидел? Выражаясь по науке, это — не общество, а конгломерат, в биологическом понимании. Те люди, которые выдают себя здесь за интеллигентов — это украинские (худший вариант) и русские провинциалы, Они, возможно, и специалисты хорошие. Не спорю. Но что касается культуры, то она у них, мягко говоря, локальная, замкнутого пространства. Они — обычные совки, им подавай мацу из кукурузы, (национальная по форме и социалистическая по содержанию). Они желают видеть картины соцреализма с израильским оттенком..."
Вот это мог сказать неуч, совок и биологический антисемит. Точка.
Вы скажете, что это не Вы, это Дмитрий, Вы - хороший, пушистый интернационалист-сионист-любящий выходцев из Америки и Марокко... Говорите... А завтра скажете обратное... Вы же хозяин своего слова, - что хотите, то с ним и делаете...У нас, слава Б-гу, свобода.
Но вот тут вы оскорбили меня - не религиозную, но верующую. "Есть и такая категория — атеисты-патриоты. Этим подавай изображения Израиля: крепость Масаду, Иерусалим с золотым куполом, Назарет..."
Какая связь между атеистом-патриотом и "золотым куполом" в Иерусалиме? Пора бы и знать и Вам, и Дмитрию, что ЗОЛОТОЙ КУПОЛ В ИЕРУСАЛИМЕ - ЗТО ГЛАВНАЯ МУСУЛЬМАНСКАЯ СВЯТЫНЯ - Куббат ас-Сахра (купол скалы)- возле МЕЧЕТИ ОМАРА НА ХРАМОВОЙ ГОРЕ. Все - подчёркиваю - знающие люди - никогда не спутают этот купол с еврейскими ценностями. Он, этот купол, возник на месте разрушенного Храма. Все евреи мира постятся в день девятого авва, в знак скорби по разрушенной святыне. А золотой купол.. Его присутствие столь негармонично, так режет глаз на фоне бело-каменного города, что принять её за ИУДЕЙСКИЙ компонент мог только ...Ругаться не хочу, я ведь "добропорядочная".
"Eсть еще основная часть восточного еврейства, страдающая ненавистью ко всему чужому, для них любое изображение — грех великий. Они смотрят на художника, почти так же, как на гомосексуалиста. С той лишь разницей, что последнего не исправишь: ошибка природы, а первого можно заставить, например, улицы мести, чтобы он не занимался непотребным делом, не развращал народ еврейский. Ибо народ этот должен быть единым. Но единство, в их представлении, — вера в то, что только евреи и люди... Это же фашизм в чистом виде. Но они не понимают этого. Кстати, они не верят в масштабы катастрофы, всю информацию о ней считают ашкеназийским преувеличением. А теперь скажите мне, что здесь делать художнику? Вот вам и причины того, почему здесь не приживаются большие мастера..."
Это ведь художник Д. Громан пишет, а не Вы, М.Б. Расскажите ему о добром хирурге-марроканце и о прочих доводах Ваших, выплеснутых в Интернет. Вы были оскорблены до "верхней ноты", когда Вас назвали расистом. Расскажите товарищу, может подобреет...
Всё-таки, концовка - сплошной оптимизм: "...Но здесь удивительно легко пишется. И это — главное."
В конце - цитата из Вас: "Вот такие невеселые мысли. " и из себя :"Вот такие невеселые люди".

ВИКА. 08.06.03. Не хотела продолжать свару с М. Берковичем, но... Не удержаться мне, несчастной, не удержаться... Не отпускает меня М.Б, не отпускает. Видно, в наказание за то, что когда-то слишком равнодушно к нему отнеслась. Я "добропорядочная религиозная" женщина, по его определению, "сатана заодно с мужем" и Маккиавели в юбке... Да и "за державу обидно"! Я не хочу возражать Вам, М.Б. Я не религиозная, но верующая, соблюдаю те базовые обряды иудаизма, которые необходимы мне, дабы понимать историю моего народа. Я и не прочь быть "подобием" моего мужа, для этого и замуж выходила. Понимала, что он мне интересен ВСЯКИЙ, не чёрно-белый типаж, скорее - огненный. Мы далеко не всегда сходимся во мнениях, но в Вашем случае, - безоговорочно приняла его сторону и стала "одной сатаной" (Вы, кстати, к этому руку приложили, написав мне третье ЛИЧНОЕ ПИСЬМО по эл.почте, прочитав его поняла, что ненависть Ваша - клиническая, замешаная на пудовом замесе того самого комплекса неполноценности, ибо только обладатель последнего может перечислять тысячи своих "стихов" ..."катренов, сонетов, и - внимание читатель! - стихов нетвёрдой формы!!!")
Но вот, М.Б. причина по которой я снова подсела к компьютеру, хотя давала себе слово не общаться с Вами более. Сайт Оли Романовой "Образы мира". Ваши заметки о Д. Громане. Цитаты: "С Израилем вообще дело обстоит плохо, Еще задолго до приезда, я заметил странную вещь. Сюда приезжали разные художники, например, известный в Москве Юрий Красный, Лев Забарский, Юрий Куперман, Комар и Меламид. Сейчас они — знаменитые американские, французские, шведские художники. А Израиль для них вычеркнут из жизни: ни он им ничего не дал, ни они ему."
Показать бы эти строки таким художникам с мировым именем как Саша Окунь или Лев Сыркин, писателям - Ф.Кривину, Г.Кановичу, Дине Рубиной, Игорю Губерману, Ицхокасу Мерасу, музыкантам М. Копытману, Раймонде Шейнфильд, дирижеру-индусу Зубину Мете ( мы ведь "фашисты", других нации не приемлем, судя по Дмитрию Громану), тем "средовцам" о которых Вы же сами и пишете прекрасные слова,попросить бы их комментарий, мой - тут - излишен... Вспомните о лауреате Нобелевской премии Шае Агноне, об Амосе Озе, об А.Б. Иеошуа, об Эфраиме Кишоне, вспомните об израильских поэтах, наконец. Несть числа этой самой интеллигенции, о которой знает весь нормальный читающий-слушающий-видящий мир, но которая, есть в Вашем и Дмитрия представлении вот ТАКОЕ Г-О, цитирую:
"И все-таки надеялся, что тут есть какие-то интеллигентные люди. Что же я увидел? Выражаясь по науке, это — не общество, а конгломерат, в биологическом понимании. Те люди, которые выдают себя здесь за интеллигентов — это украинские (худший вариант) и русские провинциалы, Они, возможно, и специалисты хорошие. Не спорю. Но что касается культуры, то она у них, мягко говоря, локальная, замкнутого пространства. Они — обычные совки, им подавай мацу из кукурузы, (национальная по форме и социалистическая по содержанию). Они желают видеть картины соцреализма с израильским оттенком..."
Вот это мог сказать неуч, совок и биологический антисемит. Точка.
Вы скажете, что это не Вы, это Дмитрий, Вы - хороший, пушистый интернационалист-сионист-любящий выходцев из Америки и Марокко... Говорите... А завтра скажете обратное... Вы же хозяин своего слова, - что хотите, то с ним и делаете...У нас, слава Б-гу, свобода.
Но вот тут вы оскорбили меня - не религиозную, но верующую. "Есть и такая категория — атеисты-патриоты. Этим подавай изображения Израиля: крепость Масаду, Иерусалим с золотым куполом, Назарет..."
Какая связь между атеистом-патриотом и "золотым куполом" в Иерусалиме? Пора бы и знать и Вам, и Дмитрию, что ЗОЛОТОЙ КУПОЛ В ИЕРУСАЛИМЕ - ЗТО ГЛАВНАЯ МУСУЛЬМАНСКАЯ СВЯТЫНЯ - Куббат ас-Сахра (купол скалы)- возле МЕЧЕТИ ОМАРА НА ХРАМОВОЙ ГОРЕ. Все - подчёркиваю - знающие люди - никогда не спутают этот купол с еврейскими ценностями. Он, этот купол, возник на месте разрушенного Храма. Все евреи мира постятся в день девятого авва, в знак скорби по разрушенной святыне. А золотой купол.. Его присутствие столь негармонично, так режет глаз на фоне бело-каменного города, что принять её за ИУДЕЙСКИЙ компонент мог только ...Ругаться не хочу, я ведь "добропорядочная".
"Eсть еще основная часть восточного еврейства, страдающая ненавистью ко всему чужому, для них любое изображение — грех великий. Они смотрят на художника, почти так же, как на гомосексуалиста. С той лишь разницей, что последнего не исправишь: ошибка природы, а первого можно заставить, например, улицы мести, чтобы он не занимался непотребным делом, не развращал народ еврейский. Ибо народ этот должен быть единым. Но единство, в их представлении, — вера в то, что только евреи и люди... Это же фашизм в чистом виде. Но они не понимают этого. Кстати, они не верят в масштабы катастрофы, всю информацию о ней считают ашкеназийским преувеличением. А теперь скажите мне, что здесь делать художнику? Вот вам и причины того, почему здесь не приживаются большие мастера..."
Это ведь художник Д. Громан пишет, а не Вы, М.Б. Расскажите ему о добром хирурге-марроканце и о прочих доводах Ваших, выплеснутых в Интернет. Вы были оскорблены до "верхней ноты", когда Вас назвали расистом. Расскажите товарищу, может подобреет...
Всё-таки, концовка - сплошной оптимизм: "...Но здесь удивительно легко пишется. И это — главное."
В конце - цитата из Вас: "Вот такие невеселые мысли. " и из себя :"Вот такие невеселые люди".

Илья, 6 июня 2003 года:
Это послесловие к книге стихов «МАСТЕРА, ПОДМАСТЕРЬЯ, ПОДРУЧНЫЕ», которую я издал в 1999 году к юбилею А.С.Пушкина. Вся книга на моём сайте (www.iliavoit.narod.ru), а о Дарье Никандровне Монетовой, имя которой я здесь упоминаю, – в моём о ней рассказе «...и будем ходить по путям Его».
Вот текст послесловия.
Первое воспоминание уносит меня в ещё довоенный трёхлетний возраст: многоэтажный дом с лифтом, добрая старушка-лифтёрша катает меня вверх-вниз, вверх-вниз. От мамы я знаю: в Казатине таких домов не было, это мы приехали в Киев. Мама заплатила лифтёрше, и та катала нас – к полнейшему моему удовольствию. Помню, что на решётчатых стенах лифта висели таблички с надписями, и я читал их. Следовательно, в три года я уже умел читать – по-русски.
Читать по-еврейски я научился в эвакуации, в Троицке, во время войны – по письмам с фронта от отца. Мама работала до глубокой ночи, и если почтальонша тётя Паша приходила, когда я играл во дворе, она отдавала солдатское письмо-треугольничек мне. Первую фразу отца я знал наизусть, она была неизменной и очень родной; в переводе она звучит так: "Мои любимые и дорогие, чтоб вы мне были крепкими и здоровыми". Методом подстановки я идентифицировал все буквы еврейского алфавита. В студенческие годы, обнаружив в спецхране свердловской библиотеки им. В.Г.Белинского полное собрание сочинений Шолом-Алейхема, я одолел его за время летних каникул. (В скобках замечу, что в те времена – в конце пятидесятых – особого разрешения для этого уже не требовалось, но Недремлющее Око на меня, тем не менее, внимание обратило; осведомлённость свою товарищи чекисты продемонстрировали мне по прошествии лет, в предвыездной период.)
Книгами моего детства были Священное писаніе и "Житія святыхъ" преосв. Филарета (1892). Ими снабжала меня наша квартирная хозяйка Дарья Никандровна Монетова. Сама грамоте не обученная, она хорошо знала Библію и рассказывала мне её у жарко натопленной печи зимними тёмными вечерами (электричества не было, а керосин она экономила). С детства, благодаря книгам и её рассказам, я знал, что быть евреем не стыдно, что у моего народа были герои, мудрецы и пророки и есть своя земля и что – когда я вырасту – я туда уеду.
С 1971 года я в Израиле. Работал инженером, вышел на пенсию. Стихи сочинял всегда. Временами и прозу. Издал шесть книг. Эта – седьмая.
 
Со времён людоедства нравы очень огрубели...
	Подставь правую ягодицу,когда тебя бьют по левой...
	Психически больная совесть...
	И многое другое в новой книге Михаила Маковецкого 'Белая женщина'.
	http://www.psich.com