Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Спасибо програмисту
 
Виктория Орти

Ну и что? Ну и зачем плакать? Ну и, ну и, ну и - будет жить у Луи. Уехала и уехала, кислород везде одинаково воняет соседним заводом. Четыре часа чистого сна плюс пятнадцать минут на перекус - и ты во Франции. Со свиданьице-ем. Внутренний голос мурлычет, греет солнечное сплетение и жадно лакает валерьянку. Я замираю, прислушиваясь, и снова прогоняю его. Надоел. Сажусь в любимое кресло - горе горевать.
Она уехала. Уехала в какую-то Францию. Оставила просторы Сиона, все шесть часов из конца в конец. Оставила Беэр-Шеву, Гиватаим, Цфат, три моря с набережными и гостиницами, рыбный ресторанчик в Яффо и стейкию в Тель-Авиве, дельфинов Эйлата, старого ортодокса из Еврейского квартала, россыпь барахла на блошиных рынках и мерзкую целебную грязь Мёртвого моря.
Ай, но ведь наши бабушки мечтали о холмах и долах этих. Шабес* в Ирушалаиме и прочая...
Окстись, возвращается внутренний голос, она ведь смесь белоруса с хохлом, какой шабес, какой Ирушалаим! Ну и пусть, я-то ведь о бабушках. Кто их, бабушек, знает! Бабушки испокон веков непредсказуемы. И, потом, я не встречала более правильной еврейки; если бы не муж-француз, тра-та-та-та-та его мать, она в жизни бы не уехала, в жизни бы, да ни за что, да никогда, да голову на отсечение, ведь двоих детей сабресами родила, чего ещё...
Н-да. Читала я почитывала всяких ницше-кантов-соловьёвых-и-прочая, всю муру эту, а зря. Что знали они об одиночестве и ночном окне без занавески! На то они и мужики, чтобы не знать. Но какая, на фиг, философия без простейшей формулы счастья: забежать и пить чай до посинения просто так.
Или вот ещё: выбирать кофточку в подарок, прикидывая, подойдёт ли к русой прядке, голубым глазюкам, белорусскому носу и хитроватой хохлацкой улыбке - этой адской смеси для здешних мужичков, коктейлю 'hа-блондинит hа-зот' с кубиком льда на дне нежного бокала.
Кубик льда растаял от Бенькиного французского взгляда, поцелуя и других достоинств, которые свели на нет пару-тройку годочков её предыдущей замужней жизни.
Любовь кипела на моей территории, ибо жить им стало негде. Кипела и брызгала кипятком. Они выползали из спальни, оба - в его майках над голыми ногами, пили чай и снова уползали.
Мне повезло, я сама любила безоглядно и была любима, поэтому не сошла с ума от её всхлипываний за стеной.
Моя мудрая тётка, бедокурка по жизни, говаривала: 'Не всё так обыкновенно, как кажется', смотрела на солнце, не моргая, и подкрашивала губы без зеркальца. Тётка вошла в мою память о детстве и осталась там, угревшись.
Мы были обыкновенными подругами, были и остались, но теперь между нами многоточие перистых облаков, или так: теперь между нами слишком много пространства. Она обустраивает семейство и привыкает кушать сыр на десерт. Я просиживаю и протираю в мунтурцентре имени Авраама**.
Вчера к нам приехала группа немцев-паломников. Они спели 'эвейну шалом алейхем'***, прогортанили молитву об Иерусалиме да наулыбались нашим 'девочкам'. Всё бы ничего, если бы... Один-единственный, да-да, один-единственный восьмидесятилетний немец с белесым взглядом. Ох, если бы не этот немец! Нет-нет-нет, я не хочу, этот снимок мучает меня, продирает высоковольтной болью. Очередь за смертью... Подпись 'Евреи перед расстрелом'. Толпа голых некрасивых женщин. Груди и животы обвисли, ибо рожали они сыновей израилевых. Волосы неприбраны и немыты, где там кудри твои, Суламифь! Глаза... не надо об этом.
Я выдержала испытание этим снимком, но кусок сердца почернел и скукожился, ведь они на руках держали детей, обхватывали одной, а второй гладили по головке, там была кудрявая чёрненькая девочка и беленький крупноголовый мальчик, похожие на мою Лейку и на её Йоньку-бонома. Спаси и сохрани, спаси и сохрани, проговариваю часто, особенно по вечерам, спаси и сохрани, и упокой тех, фотографических.
Да, вот ещё. Ведь скоро придёт Машиах****, как же она - в своей холодной серой Франции? Старые дома не пропустят в себя его свет, не то что у нас - шесть часов открытого простора. Спешно соображаю, как бы рассказать ей про это, да чтобы не подумала лишнего.
И тут раздаётся телефонный звонок. Лапуля, доброе утро, курлычет она, не грассируя. Лапуля, мне так страшно стало. Вчера была на похоронах Бенькиного деда. Не хочу, чтобы меня в гробу хоронили. Пусть бы Машиах пришёл при нашей жизни, а! Я тихо радуюсь - вернётся! - и начинаю успокаивать, мол, глупости, какие наши годы, мы ещё не одного Машиаха встретим.

*(идиш) суббота.
**Муниципальный туристический центр у 'Колодца Авраама' в Беэр-Шеве.
***'Мы принесли вам мир' - популярная в Израиле песня.
****(иврит) Мессия

II
Ага, девки-мочалки не первой юности и не первой сочности, дорогие мои подружки, оставленные за тридевять декабрьских сугробов девяносто первого года, ага-а, наступил и наш час посидеть за сигареткой Voque и посплетничать обо всём и обо всех. Я расскажу о долгой дороге из пункта А в пункт Б, обо всех моих приобретениях. Вы расскажете о своём. Нальём по рюмочке лимонного Кеглевеча и пойдёт-поедет...
Ирка, а помнишь, как мы, соплюхи-второклассницы, надували цветные презервативы, привезённые твоим братом-моряком из загранки. Взрослые ахали и охали, а мы, потупив глаза, клялись всеми детскими клятвами, что это такие воздушные шарики, и почему бы нет... Ах, Ирка, какой красавицей ты заделалась, перескочив подростковые прыщи: ноги твои хорошеют год от года, волосы блондинисты, ресницы безразмерны. Ты всё так же тянешь протяжное щаас и оцениваешь погоду зеленоватым прищуром. Пять мужей осчастливились ненадолго. Первая рюмочка за тебя и за твоего будущего шестого.
Знаешь, Варька, твоя коммуналка до сих пор отпечатана во мне памятью об огромных потолках и жутком туалете, многоголосье соседей перемешано с запахом упоительной картошечки с укропом и сигаретным дымом на кухне. Мы рассказывали друг дружке страшилки нашего взросления, питерские сказки Шахерезады и подкрашивались около огромного бездонного зеркала, пытаясь скрыть чахоточную бледность щёк, нанесённую туманами болотного города. Ты сшила мне свадебное платье, сетуя на нестандартность обьёмов, но никто из гостей даже и не заподозрил пары лишних сантиметров, заботливо скраденных твоей выкройкой. Ты до сих пор не замужем, голубоглазка. Чёрт с ними, с мужиками. Они не поняли, что лучшей жены нет и не будет, твоя коммунальная картошечка - пища богов, а не Андрюшек да Серёжек. Я пью за тебя, Варька, за твоих нерождённых детей, пока ещё не рождённых.
Привет, Ферсик-персик, аидише мейделе*, миндальные глазищи. Тебе бы очень пошли пейзажи Иерусалимских гор. А ты стала заложницей Гражданской стороны, новостроек, трамвайного звона, сигаретных киосков и двух русских мужей. Покупаешь кофточки в хорошей комиссионке, бегаешь в Консерваторию и Малый драматический, читаешь про Фандорина, а Властелин Колец подмигивает тебе из гриппозного далёка.
Милая Ферсик, помнишь ли ты Песнь Песней, знаешь ли, как прекрасна любовь в наших виноградниках... Перебирайся поскорее, я всегда говорила, что мне чего-то не хватает в Израиле. Не хватает твоего дыхания, перемешанного с бесконечным светом моей родины. Эта рюмочка за тебя, Ферсик. Лехаим!**
Давайте выпьем за чудесное тогда и за нестрашное
потом, давайте отряхнём наши ангельские одежды и почистим пёрышки, давайте сбросим несбывшееся в омут забвения, не помянем лихом и не подумаем о лишних килограммах. Давайте снова пройдёмся по горбатым булыжникам нашего детства, улыбнёмся прохожему и забудем про уроки. Давайте придумаем милую сказку про принцессу и принца и поверим, что они жили долго и счастливо и умерли в один день. Давайте, а!
Теперь, когда я достаточно пьяна, обьяснюсь вам в любви, девочки мои. Спасибо за каждый бит памяти, спасибо. Упрямо бреду, считывая программу, и улыбаюсь Вселенскому Программисту. Куда бы я без вас, куда бы вы без меня...

*(идиш) еврейская девочка.
**(иврит) 'За жизнь!' - заздравный тост.

III
...Ну, вот и приехали. Я уткнулась замёрзшим носом в твоё плечо и не хочу отстыковываться. Никогда. Ты сумел прижаться губами к тому самому месту на моей шее, к тому самому. И этого оказалось достаточно.
Я началась с любви: родители-студенты зачинали меня на старой раскладушке в общаге.
Любовь протюкнулась во мне трёхлетней. В детсадовском угаре попался на глаза лысый мальчик С. и пошли-поехали вздохи в стороне от воспиталки. Мы целовались украдкой, отгородившись от мира дверцей шкафчика в раздевалке. Я полюбила в первый раз и знала, что это взаимно.
Лысый мальчик С. растаял вместе с новогодними бумажными снежинками и вкусной конфетой 'Мишка на Севере'. Я ринулась в престижную школу, нацепив белый отглаженный фартук и наскоро зашнуровав неподъёмные ботинки. В школе меня полюбил хулиган И. Я не могла ответить ему тем же и бывала бита. И. поколачивал меня, бормотал слова любви и обещания прекратить побои после первого поцелуя, но я уже различала отсутствие трепетной птички желания и упрямо прижимала подбородок к плоской груди. Хулигана исключили из школы, он никак не подходил под мерки образцово-показательности, а я, улыбнувшись ему вослед, осталась зубрить отличие Present Perfect от Present Indefinite.
Любовь напоминала о себе каждую весну и каждое бабье лето, она овевала меня тем самым невским ветром, от которого можно сойти с ума, совершить революцию, убить старушку. Я полюбила А.
Он был старше на пару лет и считался старшеклассником, а я, семиклашка, бегала по школе, стесняясь пионерского галстука и лифчика нулевого размера, выпиравшего наглой застёжкой на обозрение всем однокашникам. То ли от переизбытка энергии, то ли от безответности заболела менингитом и вернулась в школу вытянувшейся и похорошевшей восьмиклассницей. У меня появились поклонники из старших классов, а с десятиклассником К. я даже поцеловалась в парке около Первого медицинского. А. тоже полюбил меня и обьяс-нился в пионерской. Нам повезло: пионервожатая Н. прониклась нашей маетой и щедро дарила ключ от волшебной комнаты со знаменем и барабаном в углу. Мы целовались и расстёгивали пуговички на школьной форме, уплывая в мир солнечных зайчиков, кочующих по вымпелам на белой стене. Ой, какое прелестное кокетливое время началось у меня! Классная дама Т.И. окликала во время урока физики, спрашивала про катоды или магнитные поля, а я отводила сиреневый взгляд от заоконья и честно отвечала не знаю, Т.И., не подготовилась, Т.И., к следующему уроку непременно, Т.И.
Вот такая дребедень продолжилась до са-а-амого последнего звонка. Я освободилась от переменок и учительской, от сладкого яблочного пирожка в столовке, от витиеватой алгебры и тупоугольной геометрии, от длинного списка вождей и непонятных съездов, я освободилась от Шекспира наизусть и текста Lenin in London, я освободилась от многопудовой русской литературы в школьном изложении и рассорилась с А. Да здравствую Я!
...Пришлось поступить в институт на факультет для хороших девочек из приличных семей. Учёбе мешали чудной армянин О., нежный русич С. и красивый еврей М. Весной я пришла к чудному армянину на пятнадцать минут раньше договоренного, открыла дверь своим ключом и застала его с рыжей Б., они покачивались в нежном морском ритме, так любимом мною, армянин выцеживал из себя те слова, которые привыкла слушать я. Рассердившись на весь белый свет, я вышла вон и замуж за красивого еврея М., потому что он - никогда-ни-с-кем-нигде-и-ни-за-что.
Нежный русич изредка позванивал, я мурлыкала всякие глупости, упрямо отсылая его к теням прошлого. В отличие от чудного армянина, который внезапно возникал из ниоткуда, уговаривал прийти к пышечной на Невском, уводил к себе, ублажал нежным прибойным ритмом и снова исчезал.
Годы тянулись, они стали похожи на жевательную резинку из киоска на станции метро Горьковская. Я исправно прогуливала институт, убегала в Ботанический сад, садилась на обшарпанную скамью, закуривала сигарету и раскрывала томик Лорки. Испанец поглаживал мои пальцы и пел песню про вечный пыльный непокой. Из-за него я умудрилась влюбиться в сорокалетнего поэта, обладателя старого мотоцикла, кожаной куртки и дюжины местных поэтесс.
Он пребывал в роли зрелого мудрого наставника, а я - небесталанной молодой поросли, нуждавшейся в опеке. Мы пили чифирь, усевшись на тулуп, брошенный на пол кочегарки, ведь он, бедный поэт, подрабатывал кочегаром, кочегарил на полную катушку. Топка дымила и пахла адом, пьяные черти заходили, не постучавшись, смущённо застывали на пороге и исчезали, пробормотав нучтожтыюрхалычпредупредилбы. Я часто плакала тогда, понимая, что одиночество и проклятые ночные мучения неминуемы, а Ю. склонялся надо мной с жестяной кружкой и читал одно-единственное нежное стихотворение вот эта чашка из фарфора, та, из которой ты пила так мало, та, от которой ты уйдёшь так скоро. Мастер и Маргарита из нас не получились, жёлтые цветы ненавижу с детства. Но благодаря Ю. я узнала, что такое ночной Питер, он возил меня на своём ужасном мотоцикле, а я бережно обнимала старую кожаную куртку, не думая ни о чём, а лишь вдыхала стылый запах мартовской любви.
Я переехала в Израиль, тут появился пылкий О., потом какой-то Ш., я рассказала подружке и забыла про них, но вскоре очутилась в твоих руках. Ты сразу же напомнил мне всех-вместе-взятых: А., Б., В., Г., Д. и даже Ю. Ради тебя я перевернула свой небольшой мир и плюнула на приобретения: два дерева, две собаки, кошка и картина неизвестного местного художника, купленная на бедуинском рынке. Всё полетело в тартарары.
Я заметила стройного киприота А., доброго мальчика И., кудрявого теннисиста В., желчного пианиста К., заметила и - прошла мимо. А всё оттого, что ты, единственный, сразу наткнулся на ту самую точку на моей шее, на которую не натыкался никто. Единственный мой.
 
Со времён людоедства нравы очень огрубели...
	Подставь правую ягодицу,когда тебя бьют по левой...
	Психически больная совесть...
	И многое другое в новой книге Михаила Маковецкого 'Белая женщина'.
	http://www.psich.com